Вы часто цитируете очень красивую фразу вашего деда о несчастиях курдов, он говорил: "Наше прошлое печально, наше настоящее катастрофично, но, к счастью, у нас нет будущего". Ваш фильм - это юмористический ответ на трагическую ситуацию?

Я очень сдержанный человек. Я не люблю говорить о драмах. Если говорить о курдах, евреях, армянах или о других народах, переживших трагедию, то если бы у них не было юмора, если бы они не умели делать все относительным, они бы не смогли выжить. Даже в самые тяжелые, трагические моменты всегда есть нечто, что заставляет нас рассмеяться. Мне нравится рассматривать трагедию как некий период, некий этап, который пройдет. Я не люблю разыгрывать жертву. Когда я говорю что-то серьезное, мне необходимо тут же сказать какую-нибудь глупость, чтобы сделать высказывание относительным.

Этот фильм - нежная сказка о любви, о нищете, о нищенском существование в белом, если сравнивать с жизнью в розовом. Какова была отправная идея?

Я уже давно хотел снять Курдистан, горы, деревья, гранатовые деревья, свою мать, курдов! До недавнего времени у меня не было на это возможностей. Мне хотелось снять историю о дружбе или о любви в своей стране, но я не мог этого сделать. Тогда я стал представлять эту историю по-другому, приложив ее к курдам в Армении. Потом я поехал на постсоветские развалины. Я немного расширил рамки этой истории, она стала как курдской, так и универсальной.

Это ваш второй фильм в Армении...

Да. Когда в 1999 году я снимал свой второй фильм "Перевозчики снов" в курдских деревнях Армении, я сразу же усвоил три основные вещи: когда вам говорят "нет проблем", это значит, что их будет несть числа; когда вам говорят "минутку", это значит через два-три дня; а когда вам говорят "завтра", это значит никогда. С первого же дня я поклялся себе, что больше никогда не приеду сюда по профессиональным делам. Но потом начал узнавать окружающих меня людей. Я был очарован этими величественными пейзажами, неизвестными в Европе. Страна, похожая на Курдистан. Лица женщин похожи на лицо моей матери. Их музыка напоминает мне наши колыбельные. На рынке продают кучей все, что осталось: советские фотоаппараты, одну поношенную и порванную туфлю, старые и поржавевшие хирургические инструменты. Продают даже использованные батарейки. Пациенты ложатся в больницы со своими бинтами и дезинфицирующими средствами, если не с операционными инструментами. Они расплачиваются чаще всего сыром или курагой. Мне кажется, что все армяне волшебники, потому что я не понимаю, как им удается выживать (возможно, они сами не понимают!). Несмотря на это, они остаются невероятными оптимистами. Это напоминает мне курдский анекдот, который мне рассказали: однажды один человек был вынужден продать свой цветной телевизор, но он не хотел оставлять своих детей совсем без телевизора, и тогда он, продав большой цветной телевизор, купил маленький черно-белый. Его пятилетняя дочка спросила его: "Папа, почему теперь у Катерины не красные губы? Они стали совсем черными". Этот абсурд и этот оптимизм, эта нищета и эта любовь, эта жизнь, балансирующая на грани трагедии и комедии, эти красные губы, ставшие совсем черными - вот причины, которые толкают меня заниматься кино и сделать "Водку лимон" в курдских деревнях Армении.

Снег присутствует в фильме от начала до конца...

Я изначального представлял эту историю в снегу. Но я не ожидал столько снега! Я приезжал в эти места летом. Это было божественно. Незадолго до начала съемок пошел снег, и весь регион очень быстро покрылся снегом метровой толщины. Какое безумие я затеял! Каждый раз, чтобы попасть на кладбище, нам был необходим бульдозер, чтобы расчистить путь.

Эти люди, сидящие часами на улице, рассуждающие под падающим снегом, курящие сигареты под звездами - это поэтическая вольность?

Если я скажу, что все там все время так делают - это будет преувеличение. Но дома практически не отапливаются. В советское время газ был бесплатным. Люди даже оставляли окна открытыми. Сегодня они могут позволить себе открыть газ не более, чем на десять минут. Они согревают только одну комнату, где все и собираются. Между отопляемой комнатой и туалетом разница бывает в тридцать градусов! Люди неожиданно садятся и долгое время проводят на улице. Мне эта идея очень понравилась. Мы были окружены такими прекрасными пейзажами, зачем снимать в домах людей, сидящих в комнатах!

В фильме часто появляется всадник. Начинаешь спрашивать себя: "Это мимо скачет опасность? Садам Хусейн? Казак?"

Я никогда по-настоящему не задавался таким вопросом. Но, начиная с Венецианского фестиваля, все журналисты спрашивают меня: "Что это за лошадь?" Так что, чтобы им ответить, я начал размышлять о ней. И нашел ответ в своем подсознании, в детской памяти. Иракская армия постоянно нам угрожала, нам часто приходилось бежать в горы, и наш отец закидывал нас с провизией на спину лошади.

В картине перекликаются два образа: начальный, со старым музыкантом, прибывшего на кровати, и конечный, когда пианино делает вид, что убегает. Это сделано намерено?

На самом деле нет. Я не заметил, что в первой сцене приезжает кровать, а в последней уезжает пианино. Изначально фильм начинался по-другому. Возможно, что в моем отсутствии логики присутствует некая логика, которая проявляется при монтаже. Мы видим нищую страну. Но, несмотря ни на что, есть надежда: пианино не продается, достоинство не продается. В последней сцене с пианино речь идет в основном о любви, о зарождающейся любви между Хамо и Ниной, об этой потрясающей силе, которая позволяет им сопротивляться и находить решения вместе.

Это пианино кажется несколько нелепым в этих убогих джомах, где уже ничего не осталось.

В бывшем Советском Союзе, как во многих коммунистических странах, большое внимание уделялось спорту и искусствам. Дети в школе изучали музыку. Наличие пианино в доме было свидетельством некого социального и интеллектуального статуса.

А кладбище?

У курдов свое отношение к мертвым. Для них мертвые не совсем мертвые. Они не видны людям, но они постоянно присутствуют в повседневной жизни. Люди идут на кладбище с водкой и едой. Семья, друзья рассаживаются там. Они пьют за здоровье усопшего, разговаривают с ним. Кладбище для них не печальное место. Однажды я увидел там двух молодых людей. Я спросил их: "Что вы здесь делаете?" Они ответили: "Курим, болтаем". Я удивился: "Болтаете здесь?" Они сказали: "А куда нам идти? Кафе у нас нет. А это наш приятель, он умер. Здесь стоит стул. Мы садимся на него и составляем ему компанию".

Кто он, главный персонаж - армянин, курд?

Для меня Хамо, Нина и все жители деревни - курды. Я не наделял национальностью каждого персонажа, курд он, или армянин, или русский, это не имеет значения.

Сын Хамо живет в Альфорвиле. Почему Альфорвиль?

Это не какое-то богатое, красивое или сексуально-притягательное место. Но там живет много армян. Там этот город называют Армен или Арменивиль, а не Альфорвиль. Он практически целиком армянский. В Армении Альфорвиль более известен под именем... Авиньон. Родители посылают туда своих детей. Это своего рода далекий рай!

А песня Адамо?

Это находка в стиле Арменивиля! В Армении, как и во многих восточных странах, есть свой репертуар французских и итальянских песен 60-ых годов. Адамо и другие французские певцы, уже не говоря об Азнавуре, там всегда в моде. Армяне делают свою аранжировку и поют эти песни на каком-то непонятном французском!

Почему название фильма "Водка лимон"?

Когда говорят о водке, в народном сознании она связана с этим регионом. Там все пьют водку: курды, армяне, русские... Лично я люблю водку! Когда я писал сценарий, я обозначил его кодовым названием "Водка лимон". И рассказывал о нем на телевидении и продюсерам как о "временном". Фильм был закончен, и надо было "раскодировать" это название. Мы начали думать, но ничего лучше не придумали. И потом, оно понятно на всех языках мира.

Два месяца съемок в снегах. Это долго?

Это очень долго. Как только начались съемки, мы уже не могли себе сказать: "Сегодня слишком сильный ветер или слишком много солнца, снимать не будем!" У нас было всего семь недель на съемки. В течение шести недель днем было около 25 градусов мороза, ночью еще хуже! Часто мы даже не могли добраться до места съемок... Я снимал в полярном капюшоне, в очках, надев 2 или три пары перчаток. Уже в 9 часов мы были готовы снимать, но начинали только в 14. Потому что ничего не было готово. Иногда приходилось полчаса протирать камеру. Однажды актриса стала вся красная из-за мороза. У нас было множество проблем такого рода.

А фильм на каком языке?

В фильме говорят на курдском, русском и армянском. На трех языках. Это тоже реальность. Живущие там курды говорят по-курдски. Они живут в Армении и, значит, учат армянский. А русский до сих пор очень распространен, хотя он уже не официальный язык. Однако эти деревни на 100% курдские.

Ваши персонажи или в ваших краях испытывают тоску по советскому режиму?

Я никогда слепо не верил советскому режиму. И если бы мне пришлось вступать в какую-нибудь партию, я бы вступил в партию, выступающую за признание национальных прав курдов, а не за борьбу классов. Мне нравится идея классовой борьбы, но есть более важные проблемы. У меня на первом месте - право на жизнь. Естественно, на меня какое-то влияние оказывала "левая" культура, Режи Дебре и подобные люди... Но у меня нет никакой ностальгии по тем временам. Напротив, падение советского режима стало благословением для таких народов, как мой. Мы были жертвами логики двух блоков. Курдистан был поделен на четыре части: две находились под американским влиянием, а две - под советским, и между ними было молчаливое соглашение: никто не трогает курдов, и, в конечном счете, нам никто не помогал. Вьетнамцы были против американцев: Советский Союз и весь восточный блок помогали им. Афганские моджахеды воевали против советских: американцы и весь Запад помогали им. А мы никогда напрямую не воевали ни с русскими, ни с американцами. Нас оккупировали вульгарные диктаторы третьего мира. Но с этой логикой теперь покончено. Я говорю о позитивных моментах конца логики двух блоков. Но есть и негативные стороны. Некоторые персонажи фильма тоскуют по тем временам. Но не я.

Это очень хорошо чувствуется.

Я не сужу. Я знаю, что когда ты голоден, тебе нужен хлеб. Но я также знаю, что когда есть хлеб, но нет свободы, это все равно, что у тебя ничего нет.

В детстве кем вы хотели стать?

Не я определял свой путь, а иракцы или турки. Моя мать мечтала, чтобы я стал учителем. Отец же хотел, чтобы я был адвокатом или судьей. Мои старшие братья воевали. Они не смогли получить университетское образование. Так что мне было уготовлено стать гордостью семьи. Когда я в следующий раз увижу свою мать, она мне скажет: "Сын, какая у тебя работа?" Я ей отвечу: "Мама, я снимаю фильмы". Она скажет: "Понятно, понятно... Но ответь мне серьезно: какая у тебя работа?" Даже если я буду делать лучшие в мире фильмы, она всегда будет сожалеть, что я не учитель.

У вас есть проект следующего фильма?

Да. Естественно, я мечтаю снять его в Курдистане. Но, думаю, это будет трудно. Потребуется переправлять туда оборудование. Но через какую страну? Кто будет нас страховать? Но я, конечно же, сниму этот фильм. Действие его происходит в Курдистане. Если я не смогу сейчас снять его там, возможно, я сниму его в другом месте.

Интервью предоставлено компанией "Кино без границ"