Агапов: Герой фильма "Падшие Ангелы" говорит, что его мать из России. Это просто декоративный момент, или за этим стоит определенная режиссерская концепция?

Карвай: Конечно, герой, который выкрасился в белый цвет, должен найти оправдание. И первое, что ему приходит в голову, это сказать, что у него мама русская. Я - китаец, из Шанхая, в Шанхае много русских. И когда мы приехали в Гонконг, у нас было очень много русских соседей. И нас страшно интересовал этот русский квартал. Мы не понимали язык, они не понимали нас. Для меня Россия - что-то далекое. Вот почему я и вставил это в текст.

Агапов: В ваших фильмах много новомодных европейских изобретений: пейджеров, факсов, видеокамер. Европейскими и американскими хитами заполнены саундтреки ваших фильмов. Но ни одного европейца или американца в кадре не появляется. Получается, что восточные люди живут в заколдованном или изобретенном европейцами мире. А сами европейцы находятся за кадром как боги, изобретатели, вершители судеб. Это ваше программное заявление или случайность?

Карвай: Гонконг, как и любой другой большой город мира, тоже подвержен технологическим изменениям, в него проникают все современные новинки и меняют привычки людей. Но ведь национальность тоже накладывает отпечаток на нашу жизнь. С одной стороны, у всех одни и те же проблемы, все живут в этом современном мире, мир становится все меньше и меньше, будто это огромная цепь одинаковых магазинов. Вы зашли в магазин в Лондоне, но точно такой же есть и в Гонконге. И при этом людям во всем мире из-за национальных особенностей приходится как-то приноравливаться к этой универсальности. Это приспосабливание наших людей к общему миру я и стараюсь показать в своих фильмах. Поэтому меня и интересуют китайцы, которые в нем живут.

Агапов: Герои в ваших фильмах часто переживают сильные потрясения или трагедии - любовь, убийства, какие-то ситуации, связанные со смертью или опасностью. Европейским зрителям может показаться, что их лица при этом недостаточно выразительны. Они вроде бы не реагируют на то, что с ними происходит - все остается за пределами экрана. Например, за кадром идет комментарий: "Умер мой отец, я пересматривал видео". А лицо человека в кадре при этом никак не меняется. Возникло несколько трактовок, почему в ваших фильмах так происходит. Одна - это определенный подход к жизни, стоический взгляд на вещи: ни любовь, ни смерть не способны поколебать человека столь сильно, чтобы глубокие переживания отразились в мимике и жестах. Другая трактовка противоречит первой - вы стремитесь показать, что человек настолько деградировал, стал бездуховным, бесчувственным, что даже самые сильные и необычные эмоции уже не способны заставить его вести себя иначе, чем он привык в обычной жизни. Как вы сами объясняете эту ситуацию?

Карвай: Как я сказал, я показываю обыкновенных людей, здесь нет настоящих интеллектуалов. Это совершенно обыкновенные люди, которые никогда не анализируют свои чувства. Они хотят изменить что-то, они думают: "Вот завтра будем успешными, завтра что-то случится". Так вот, завтра день точно такой же, как день до этого. И если даже что-то сильное с ними случается, эти люди даже не знают, как им на это реагировать. И поскольку они привыкли относиться к жизни просто, то в этот момент не чувствуют того изменения, которое с ними произошло. У меня есть друг, который сказал: "У меня умер отец несколько лет назад, и я даже не мог этого почувствовать - я не плакал, не понимал в тот момент. И через несколько лет что-то встретил или что-то прочитал, что напомнило об отце, и горько разрыдался. Я наконец-то почувствовал эту страшную боль". Поэтому, когда голос за кадром говорит: "Мой отец умер, я пересмотрел видео", - мне кажется, этот голос говорит о событиях не одновременно с событием, а о событиях, которые произошли, может быть, через несколько лет. И этот герой вдруг про это вспомнил и почувствовал боль. Но одновременно я пытаюсь совместить эти разные моменты, разные по времени. И никогда не знаешь, в этот ли момент это происходит или позже. Мне кажется, многие люди не готовы в момент трагедии или сильной любви соответствовать этим чувствам. Они через несколько лет могут о чем-то пожалеть или почувствовать грусть или боль, но не сразу. Это я и пытаюсь передать в фильмах.

Агапов: То, что вы сказали, напоминает эпизод в романе Пруста, когда у героя умирает бабушка. Он тоже поймет и осознает эту трагедию только через несколько томов романа. Но в вашем фильме "Бешеные дни" ситуация как раз обратная. Там герой останавливает героиню и говорит ей: "Сейчас ты будешь смотреть на меня ровно 1 минуту, и ты запомнишь эту минуту, и это будет минута нашей дружбы и любви". Он сознательно пытается совместить два этих плана, чтобы это произошло одновременно, и это действительно происходит, она в него влюбляется и никак потом не может эту минуту забыть. Кажется, что вы противопоставляете в этом фильме свою концепцию человеческих чувств концепции Пруста.

Карвай: Это герой очень хитрый. У него другое было на уме, он хотел впечатлить эту женщину, подействовать на нее. Но он не имел в виду долгих планов. Он просто хотел привлечь ее внимание и рассказал эту историю, чтобы как бы украсть момент из ее жизни. И вот этим он ее действительно довел до влюбленности. Но на самом деле, это хитрость, он не настолько глубоко философски подходил к тому, о чем я говорил. Я, действительно, думаю как Пруст и верю, что намного позже это произойдет. Просто это очень хитрый герой.

Агапов: А нельзя ли в этой хитрости заподозрить и вас? Вы часто показываете циферблаты часов, которые не имеют никакого отношения ни к сюжету, ни к развитию действия. Причем, не только в триллерах, но и в фильмах гипнотических, где действие не поделено на какие-то отрезки времени, как мы привыкли, когда показывают всякие счетчики.

Карвай: Дело в том, что когда я пришел в киноиндустрию, там царили боевики с напряженным сюжетом. Циферблат в таких фильмах сигнализировал о том, что сейчас начнется что-то крутое, и публика настораживалась. И я понял, что если показывать часы достаточно часто, то меньше народа уйдет из зала в те моменты, когда на экране ничего не происходит.

Вадим Агапов, "Другое кино"