Послевоенная чувашская деревня. Комбайнеру Тосе по итогам года вручают переходящее Красное Знамя. Бархатный флаг необходимо сберечь, а в нищем Тосином доме зверствуют мыши, которые выгрызают дырку в полотнище. Тося принимает решение и впредь любой ценой побеждать в соцсоревновании, чтобы о порче Красного Знамени никто не узнал...

Никому не нужная награда в углу как сущее проклятье. Более емкого образа оторванной от человека идеологии я в кино не припомню. Но это лишь моя вольная ассоциация, а в фильме ее никто не навязывает. Здесь зритель, как участник жизни, может выносить свои суждения и приговоры, а кино счастливо обходится без деклараций и публицистики. Оно не стилизует наши нищие 50-е с неким умыслом - оно просто в них возвращает(...)

Такого кино в отечественной практике не было. Похожее бывало в практике мировой – в творчестве Роберта Флаэрти, к примеру, но это явления редкие и штучные. Разбежкина по своей первой любви тоже документалист.

Документальное кино научило ее быть внимательной к каждому проявлению жизни, любить каждую малость в ней и слезами обливаться не над вымыслом, а над реальным сюжетом времени. Она научилась охотиться за мгновением и не столько выстраивать, сколько терпеливо поджидать каждый свой кадр.

От такой документалистики до художественного кино оставался один шаг. Но проделывали его немногие. Разбежкина оказалась талантливой и в этом. Мы получили игровое кино такой степени правдивости и образного наполнения, что впору говорить о приходе русского "нео-неореализма".
Валерий Кичин, "Российская газета"